Poesia : Поэсия

.....лестница в подвал. (ЕЛетов)


Рекомендуемый автор :

>> почитать ещё этого автора (стихи и проза на его странице)...


Рекомендованные мною авторы...(ссылка).





                                

    Юрий Кублановский. Избранные )(стихотворения

    avatar
    Admin

    Работа/Хоббирадиотехник

    Сообщение автор Neformal в 13th Май 2015, 13:57



    _________________________________________________________









    Юрий Михайлович Кублановский («Знамя»)
    30.04.1947
    Род. в г. Рыбинск в семье интеллигентов. Окончил искусствоведческое отделение ист. ф-та МГУ (1971). Работал экскурсоводом и музейным работником на Соловках, в Кирилло-Белозерском монастыре, в Мураново и др. Эмигрировал (3.10.1982), жил в Париже. Был членом редколлегии и составителем лит. раздела ж-ла "Вестник РХД". В 1990 вернулся в Россию, работает в ж-ле "НМ": зав. отделом публицистики ж-ла "НМ" (1995-2000), зав. отделом поэзии (с 2000).

    Был одним из основателей неформальной поэтической группы СМОГ. Впервые напечатал стихи в сб-ках "День поэзии" (М., 1970) и "Ленинские горы. Стихи поэтов МГУ" (М., 1977). После открытого письма по случаю второй годовщины высылки А.И.Солженицына (1976) подвергался преследованиям со стороны КГБ. Участвовал в неподцензурном альм-хе "Метрополь" (1979), печатался в "РМ", "Вестнике РХД", "Гранях", "Континенте", "Глаголе" и др. эмигрантских изданиях. В США вышло его "Избранное", составленное И.Бродским (Анн Арбор, "Ардис", 1981 Выпустил кн. стихов: С последним солнцем. Париж, 1983 (послесловие И.Бродского); Оттиск. Париж, "ИМКА-Пресс", 1985; Возвращение. М., "Правда", 1990; Оттиск. М., 1990; Чужбинное. М., "Московский рабочий", 1993; Число. М., изд-во Московского клуба, 1994; Памяти Петрограда. СПб, "Пушкинский фонд", 1994; Голос из хора. Париж-М.-Нью-Йорк, 1995; Дольше календаря. М., "Русский путь", 2001. Печатает стихи и статьи о лит-ре в газ. "Лит. новости" (1992), в ж-лах "НМ" (напр.,1990, №№ 2, 7; 1991, №№ 2, 8; 1997, № 1), "Огонек" (1989, № 6, предисловие А.Вознесенского; 1990, № 39), "Волга" (1990, № 8), "Знамя" (1988, № 11; 1989, № 9; 1992, № 5; 1994, № 2), "ДН" (1989, № 12), "Москва" (1994, № 8), "L'Oell/Око" (№ 1, 1994), "Реалист" (№ 1, 1995), "Грани" (напр. № 181, 1996). Произведения К. переводились на англ., нем. и франц. языки.

    Член СП России. Член редколлегии ж-лов "Вестник РХД", "НМ", и "Стрелец", газ. "Лит. новости" (1992). Координатор (вместе с С.Лесневским) Комиссии по подготовке междунар. суда над КПСС и практикой мирового коммунизма (1996). Чл.-корр. Академии российской словесности (1996).

    Премии им. О.Мандельштама альм. "Стрелец" (1996), Правительства Москвы (1999), ж-лов "Огонек" (1989), "НМ" (1999).
    [/color]
    Источник: Словарь "Новая Россия: мир литературы" («Знамя») переход






    ПОЛУСТАНОК





    * *
    *

    Озолотились всерьез
    в свалках откосы,
    копны ракит и берез
    пряди и лозы.
    Некогда, впрямь молодым,
    нам обходились в копейки
    к приискам тем золотым
    ведшие узкоколейки.

    Красным царькам вопреки
    были тогда еще живы
    сверстники и смельчаки
    те, что потом, торопливо
    опережая, легли
    в узкие, тесные гнезда
    из-за нехватки земли
    на отдаленных погостах...

    Дождь непрестанный до слез
    то барабанит, то бает.
    Только ленивый берез
    осенью не обирает
    — около лавки свечной
    с бойкой торговлей воскресной
    или излуки речной,
    враз ключевой и болезной.

    ...Но на родные места
    с тусклым осенним узорцем
    глядя и глядя

    с креста

    под остывающим солнцем,
    как поступающим в скит
    трудницам простоволосым,
    Сын унывать не велит
    копнам прибрежных ракит,
    стаям рябин и березам.




    .

    * * *-/-/-/-/-/-/-/-/-
     




    Где чайки, идя с виража
    в пике прожорливы
    за радужной плёнкой лежат –
    мечта государей – проливы.

    Но возле полуденных стран
    нас, словно куницу в капкане,
    с опорой на флот англичан
    смогли запереть басурмане.

    Эгейская пресная соль
    под небом закатным.
    Ещё, дорогая, дозволь
    побаловать нёбо мускатным.

    На линии береговой
    напротив владений султана,
    быть может, мы тоже с тобой
    частицы имперского плана.

    Но, Господи, где тот генштаб,
    его не свернувший доныне,
    чтоб мысленно мог я хотя б
    прижаться губами к святыне!

    Дай алчущей рыбиной быть,
    чье брюхо жемчужине надо,
    и тысячелетие плыть
    и плыть до ворот Цареграда.



    1989

    .

    ***


      Сын, мужавший за семью замками
      от моих речей,
      все равно когда-нибудь глазами,
      честный книгочей,
      пробежишь хоть по диагонали
      эти горбыли -
      жидкие парижские скрижали
      бати на мели,
      писанные, точно бороною,
      шедшей под углом,
      кто там вспомнит - под какой звездою
      за каким столом...
      Но когда полакомит пороша
      горку и межу,
      высохшее сердце потревожа, -
      землю, где лежу,
      и упруго в крест ударит ветер,
      я пойму, что так
      ты впервой увидел и приветил
      мой словесный знак.
      Словно ветка выделила иней
      из себя самой.
      Потому, чем дольше - тем чужбинней
      праху под сырой.
     

    13 октября 1983


    .




    * *
    *

    Вчера мы встретились с тобой,
    и ты жестоко попрекала
    и воздух темно-голубой
    разгоряченным ртом глотала.
    Потом, схватясь за парапет,
    вдруг попросила сигарету.
    Да я и сам без сигарет
    и вовсе не готов к ответу.

    Там ветер на глазах у нас
    растрачивал в верхах кленовых
    немалый золотой запас
    в Нескучном и на Воробьевых...

    Да если б кто и предсказал,
    мы не поверили бы сами,
    сколь непреодолимо мал
    зазор меж нашими губами.
    Сбегали вниз под пленкой льда
    тропинки с поржавевшей стружкой...
    И настоящая вражда
    в зрачке мелькнула рысьей дужкой.


    .


    Полустанок




    На старом фронтонце убогом
    вокзала заметно едва
    название места: Берлога,
    хоть значится Коноша-2.
    Как будто тут, в скрюченных клеммах
    цигарок раздув огоньки,
    прошли с пентаграммой на шлемах
    на мокрое дело ваньки.
    И с веток снесенное
    хрипло
    шумит вразнобой воронье:
    погибла Россия, погибла,
    а все остальное — вранье.

    Плеяда любезных державе
    багровых и синих огней
    блестит в темноте — над ужами
    сужающихся путей.

    ...Но если минуту, не дольше,
    стоит тут состав испокон,
    с три Франции, если не больше,
    до Коноши-3 перегон,
    считайте, что сослепу, спьяну
    прибившись к чужому огню,
    отстану, останусь, отстану,
    отстану — и не догоню.
    Чтоб жизнь мельтешить перестала,
    последние сроки дробя,
    довольно тянуть одеяло
    пространства опять на себя.



    .



    Масоны





    Предыстория

    Один, без охраны сойдя со двора,
    однажды отправился Адонирам
    осматривать храм Соломонов,
    взглянуть на лепнину и свежий краплак,
    ну, может, поправить резцом, что не так,
    в скрижалях еврейских законов.

    Смеркалось, но вечер еще не настал.
    Паслись в отдаленье коровы;
    лоснящийся дог стадо оберегал.
    А зодчему грудь холодил, как металл,
    таинственный знак Иеговы.

    ...Как вдруг отделился от южной стены
    и бросился к мастеру некто —
    вонзивший ему в загорелый висок
    отточенный загодя циркуль.

    Учитель метнулся в соседний придел,
    к стропилу из свежего теса,
    должно быть, щекою прижаться хотел.
    Но тут его новый предатель огрел
    свинцовою гирькой отвеса.

    И, чуя бегущий в морщинах ланит
    кровей своих запах угарный,
    он с шеи срывает, пока не убит,
    — и знак Иеговы со свистом летит
    в бездонный колодец алтарный.

    И лишь у последних восточных дверей
    вполне увенчалась засада,
    когда наконец проломили киркой
    вмещавший вселенную череп.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Теперь поспешай, если духом не пуст,
    к развалинам храма от мира.
    Послушай, что шепчет сиреневый куст!
    — он черпает истину прямо из уст
    зарытого здесь Адонира.





    Суть дела




    Прошли столетия.
    Петровский черенок
    в России начал прививаться.
    Немало мутного принес с собой поток...
    Так в Петербурге начали брататься.

    Но просвещение, Вольтера, атеизм
    и осчастливленное стадо
    с игрою магии и разноцветных призм,
    пожалуй, путать нам не надо.

    Одно — когда тесак нас косит, что траву,
    над кучею голов — диктатор.
    Другое — волшебство. Фрегат вошел в Неву.
    Иллюминат глядит в иллюминатор.

    Но в русских головах, покуда на плечах,
    все поразительно смешалось:
    магический кристалл сточился и зачах,
    а братство криво разрасталось.

    Так вольный каменщик пришел на плац-парад,
    а оказался сотрясатель трона.
    И победивший демократ
    построил свой хрустальный ад
    на голубых костях масона.



    .

    * *
    *

    1

    Черемуха нашу выбрала
    землю — из глубока,
    не поперхнувшись, выпила
    птичьего молока,
    горького и душистого,
    влитого в толщу истово
    вечного ледника.

    ...Много ее колышется,
    жалуется окрест,
    радуется, что слышится
    доблестный благовест
    — около дремных излук Оки
    поздними веснами
    иль на утесах Ладоги
    с сестрами-соснами,

    с зыбями грозными,
    мольбами слезными,
    верой без патоки.

    .

    2

    Вервие над кувшинками
    ивовых серых лоз.
    Дождь окропил дробинками
    и — тополиный сброс.

    Щебет на щебет, лиственный
    утренний мрак на мрак.
    Может, и наш с харизмою
    край, а не абы как.

    Если мелкопоместная
    грозно дичает весь,
    стало быть, и небесная
    родина наша — здесь.

    1995.


    .



    РОЗА ПОД АСПИРИНОМ




    * *
    *

    Нет, не поеду — хмуро, волгло.
    Но вот уже трясемся все же
    в купе с каким-то бритым волком,
    наемным киллером, похоже.

    И дребезжащая открыта
    в дыру космическую дверца,
    что силой своего магнита
    вытягивает магму сердца.

    Выходишь затемно на старом
    перроне в рытвинах глубоких
    еще с времен тоталитарных,
    скорее серых, чем жестоких.

    На улице — где все бессрочно
    почти друзья поумирали
    и сосунки в трущобах блочных
    диковиною нынче стали, —

    уже светает; припозднился:
    листва осыпалась дотоле.
    Когда-то ведь и я родился
    при Джугашвили на престоле.

    Жизнь прожужжала мимо уха.
    На кнопку надавлю упрямо.
    Слепая, мне по грудь, старуха
    не сразу и откроет... Мама.

    5.XII.1996.

    .



    Travesti




    Актриса кажется подростком,
    бежит по сцене вдаль и вдоль,
    а ночью худо спит на жестком:
    гостиница — ее юдоль.
    Не скоро кончатся гастроли,
    но Боже мой, какая глушь,

    как мало воздуха и воли
    и склонных к пониманью душ!

    Никто ей здесь не знает цену.
    В гримерной — сырость погребка.
    Пытались долететь на сцену
    два-три уклончивых хлопка.
    (Но и потом, после работы,
    плечистой приме не в пример,
    закуришь — и не знаешь, кто ты:
    нимфетка или пионер.)
    Папье-маше, картонный ужин,
    пустой сосуд из-под вина,
    сундук брильянтов и жемчужин —
    всё, всё дороже, чем она.
    И впрямь, в подкрашенном известкой
    ее лице — какая соль?
    Какая сладость в бюсте плоском?
    В головке, стриженной под ноль?


    .


    * *
    *


    Н. Б.



    Некогда в Ла-Рошели ветер из Орлеана
    законопатил щели запахом океана.

    Лучше любой закуски памятной в самом деле
    тамошние моллюски; около цитадели

    что-то, казалось, сильно серебряное вначале
    чайки не поделили у буйков на причале.

    Слышался в их синклите визг сладострастный или
    “гадину раздавите!”. Взяли и раздавили.

    Вот и стоит пустою церковь, светла, стерильна,
    перед грядущим сбоем мира, считай, бессильна.

    О, глухомань Вандеи! Жирная ежевика!
    Как ни крупна малина — ей не равновелика.

    ...Крепкий старик мосластый жил через дом от нашей
    хижины дачной, часто виделись мы с папашей.

    Что-то в его оснастке, выправке — не отсюда:
    словно, страшась огласки, исподволь ищет чуда.

    Ярость ли стала кротче, кротость ли разъярилась,
    жизнь ли на просьбе “Отче...” как-то остановилась?

    Ежик седой на тощем черепе загорелом;

    иль под одеждой мощи в русском исподнем белом?

    Нёс он лангуста в сетке крупного и гордился.
    Жаль, что перед отъездом только разговорился

    с ним, за столом покатым выпив вина, вестимо,
    сумрачным тем солдатом, врангелевцем из Крыма.


    .

    * *
    *

    Столичная сгнила заранее
    богема, поделясь на группки.
    Дозволь опять твое дыхание
    и полыхание
    услышать в телефонной трубке.
    Прикидываясь многознающей:
    мол, там кагал, а тут дружина,
    зри суть вещей;
    и розу жаропонижающей
    спаси таблеткой аспирина,
    что зашипевшею кометкою
    летит на дно; а ты, смекая,
    останешься в веках как меткая,
    отнюдь не едкая,
    а сердобольная такая.

    ...Недолго до денька неброского,
    до видимости пятен снега,
    до годовщины смерти Бродского,
    его успешного побега.

    Под вечер, похлебав несолоно,
    на стуле со скрипучей спинкой
    неловко как-то, что-то холодно
    сидеть за пишущей машинкой,
    хоть мы другому не обучены.
    На наши веси испитые
    пришли заместо красных ссученных
    накачанные и крутые.
    И, покорпев над сей депешею,
    без лупы догадался Ватсон,
    что — к лешему
    мне пешему
    пора за другом отправляться.

    2.XII.1996.


    .

    * *
    *


    Павлу Крючкову.



    Если бы стал я газетчиком —
    только спецкором души,
    разом истцом и ответчиком,
    пусть бы платили гроши.

    В чем-то, возможно, и ложные —
    ради заветных блаженств —
    я получал бы тревожные
    сводки своих же агентств.

    Окна в подпалинах инея,
    тронутых солнцем; с утра
    в бритвенном зеркальце сильное
    сходство с акулой пера.


    Первая мысль: о событии,
    даром, что только вчера
    в сильном вернулся подпитии
    поздно в свои номера.

    Пусть робингуды по ящику
    с криками в небо строчат,
    пули складировать за щеку
    учат своих басмачат,

    коль перегрелся “калашников”.
    Что до валютных менял
    скользких слоеных бумажников,
    пришлых подружек и бражников —
    так я свое отгулял.

    Мне бы рубаху нательную
    с дарственной “в ней и ходи”,
    чтоб не студить не смертельную
    рваную рану в груди.



    .

    * *
    *

    Раскалена амальгама рассвета
    вовсе не вдруг наступившего лета.

    Судя по ранам сонной подкорки,
    кровопролитней стали разборки.

    Яблонный кипень с черемухой, вишней
    в этом содружестве третьей, не лишней

    над подмосковной цвелью откосов
    с физиологией хищной отбросов.

    Крепости гопников и прошмандовок
    с прежним душком гальюнов и кладовок.

    В нашей убойной жизни топорной
    к суке породистой и беспризорной

    кто прикипит потеплевшей душою?
    Всё беспорядочней с каждой верстою

    уж перестрелка слышится близко
    группы захвата с группою риска:

    дин-дин-дин, дин-дин-дин. Примечаешь, сынок,
    на редутах родных батя твой одинок.


    .

    * *
    *

    Пока беспокойный рассолец
    в крови моей все голубей,
    и я, как к полку доброволец,
    приписан к словесности сей.

    И морок мелодии, лада —
    свободы моей зодиак.
    Не надо, не надо, не надо
    и думать, что это не так.

    Искусство сродни любомудру,
    который, сбежав с кутежа,
    почил от простуды поутру,
    с княгиней впотьмах ворожа.

    Мечтатель в открытой манишке
    к любимой бежал через двор
    и вдруг — уподобился льдышке
    и Музу не видит в упор.

    Враз суетен и неотмирен
    поэт, на недолгом веку
    у замоскворецких просвирен
    и галок учась языку.



    .

    * *
    *

    На излете не век — но эра
    враз со всеми ее веками,
    что, как пленниками галера,
    нашей названа шутниками.

    Тут худые дела творятся:
    в каждом атоме, кварке — ложь, но
    сконцентрироваться, собраться
    даже мысленно невозможно,

    старой нищенке дав купюру,
    побирающейся в обносках.
    Жизнь моя пролетела сдуру,
    в общем, тоже на перекрестках,

    хорошо хоть не с биркой в яме.
    Составлявшие камарилью
    красномордые со стволами
    тоже сделались ветром, пылью.

    Те хозяева испитые
    в прелых валенках, знатных бурках,
    и прикинутые крутые,
    в новых выросшие мензурках,

    мы, любившие поутрянке
    похмелиться не ради славы,
    и холеные дяди — янки
    из последней супердержавы,

    и другие, кто нам неровни,
    а ведь тоже казались былью,

    подобрев, о себе напомним
    синим ветром и серой пылью.

    ...Там — в эоне ином, пространстве
    вспомню ли хохлому лесную
    и укоры в непостоянстве
    в ночь холодную, вороную

    вновь услышу, пускай беззвучно?
    Ничего, ничего не минет.
    И любовь, если ей сподручно,
    вновь нахлынет и душу вынет.


    Счётчики читателей                   (() Все произведения принадлежат
    авторам, которые указаны
    в заголовке темы или же в профиле
    справа.
    .
    website Алексей Влди Пантюшенков


    --------------------------------------------------